Светлана М А К С И М О В А    
       
       
       
  ПРИТЧИ ПТИЦЫ ФЕНИКС    
       
  СОН НА РОЖДЕСТВО

Стою лицом к звезде Урей,
И в зимних сумерках царей
Я вызываю взглядом
Сквозь лед и пламя... У дверей
Течет процессия зверей
Многоочитым златом.

Они плывут, как млеко, в сад,
Где на снегу младенцы спят
В груди с тремя сердцами.
И у волчиц за рядом ряд
На брюхе лилии горят
Набухшими сосцами.

И кто-то дышит за плечом
По-царски страстно, горячо,
И сердце на три части
Мне рассекает он мечом,
И обнимает... И еще,
Как лев, рычит от страсти.

И поджигает царский мех,
И ловит ртом горящий снег,
И телом попускает.
И я кладу на зуб орех,
И в царство я вхожу, как в грех.
И эта плоть узка мне,

И сходит кожею змеи...
Три сердца вечные мои,
Как лилии, вспухают.
И до зари плывут цари,
И до зари цифирью "три"
Горит их плоть нагая.

Троится пламя у свечи,
Короны плавятся в печи.
И жар берут щипцами.
И каждый молод и плечист,
Как снег нетронутый, пречист,
В груди с тремя сердцами

Таит нездешнюю зарю.
По декабрю... По январю...
Дары струятся сами.
И я чуть слышно говорю:
О, Боже, я их всех люблю!
В груди с тремя сердцами -

Рассвет... У мертвых и живых
Рубцуются на сердце швы...
Из ближнего вертепа
Мычат коровы и волы...
И на звезду идут волхвы
Сквозь ночь вина и хлеба.



ПРОЛОГ

Когда-нибудь все настает -
За гранью любой невозможности.
Как будто последний аккорд,
Извозчика кто-то берет...
И все повторяется в точности,
Как праздник немого кино,
Начало любого столетия.
В войну распахнется окно!
И в бархатной ложе в балете я
Увижу Нижинского вновь,
Несчастного клоуна Божьего.
Он скажет, что Бог есть Любовь,
Но миру захочется большего.
Какой-нибудь новой игры.
Какой-нибудь новой свободы.
И красной, и черной икры...
И в самом преддверьи исхода
Бродяга, мошенник и мот,
Орфей без Пегаса и стойла,
Однажды с похмелья поймет -
В аду быть живым непристойно.
Какая нелепая мысль - спастись
Между мифом и фарсом.
"Дай выйти мне, не обернись". -
Шептать в эту спину напрасно.
Понять, что и ад - водевиль,
Когда, обрядясь в Эвридику,
Орфей - мой возвышенный стиль! -
Сбежит не со мною в обнимку.
Мотивчик иной насвистит,
Поправит подвязку, оборку.
И бросится век-трансвестит
В объятья к поэту...
- Ей-Богу!
Ну что ты все, Фауст, про ад.
Я сам не видал его в жизни!
- Так вырежем, бес, этот кадр!
- А кто там танцует?
- Нижинский.
- А кто там танцует?
- Нижинский.
- А кто там танцует?
- ...



АРГЕНТИНСКОЕ ТАНГО.

Лишь слово одно - "никогда" -
Есть храм для твоей победы.
Крылатая Ника: "Да!" -
Кричит с парапета.

Вот здесь ты умрешь, зато
Ты будешь свободным, свободным!
Танцуй в долгополом пальто
На кухне своей холодной.

Сметай рукавами то,
Что помнит лишь боль тупая.
Люби в разнополом пальто
Себя, на себя наступая.

Не помни, когда и где
Под воду ушла Итака.
Танцуй на воде, по воде
Свое аргентинское танго.

Во всем от Версачи и
Ногой попирая Китеж,
Иди по воде, иди!
И там ты себя увидишь

Танцующим на огне
На кухне с открытым газом,
С московской зимой в окне,
Косящим безумным глазом

Туда, где века подряд
Возлюбленными возлюблен,
В шинели своей до пят
В каком-то армейском клубе

На чьей-то чужой войне,
По чьим-то чужим контрактам
Танцуешь ты, как во сне,
Свое аргентинское танго.



* * *

Принципиально, принципиально
Жил сумасшедший в платьице бальном.
Принципиально, принципиально
Был сумасшедшим, злым и печальным.
Бальные платья вечером шил.
И на балы никогда не ходил.



БЛЮЗ ГОРОДСКИХ СУМАСШЕДШИХ

Я вышла утром,
быть может, ранним,
быть может, не в меру старательно
за рифмой шла, как за миноискателем,
чтоб подорваться на каждой мине.
Простите уж Бога ради.
Но мне надоел этот плач о блудном сыне.
Я слишком близко знакома с этим приятелем.
И потому отныне
я иначе смотрю на вещи.
А по всем подворотням скрежещет
блюз городских сумасшедших,
блюз городских сумасшедших...
Я иду, напевая,
мне нравится этот ритм,
мне нравится,
спотыкаясь,
идти за ним,
как слепые у Брейгеля,
в ритме регги,
напевая и шаря рукой
по городам и селениям -
где мое поколение?.. где мое поколение?..
Мы все разъедали, как щелочь,
уже подорвавшись на мине.
Нас можно исполнить еще раз,
но лишь на струне Паганини.
Нас можно услышать, быть может,
Отрезанным ухом Ван-Гога.
И хоть нас нет уже больше,
что за печаль, ей-богу!
Что за кручина, граждане?!
Что за беда?!
Ах, мы жаждали, жаждали -
вот она, эта вода,
в горле стоит, как нож!
А за спиною шумит не дождь -
блюз городских сумасшедших,
блюз городских сумасшедших...
Поднимите мне вежды! -
Вий кричит на старославянском.
Прирастает к глазницам повязка,
и ее вырывают с глазами
те, что следом идут за нами,
напевая без всякой тоски
блюз городских сумасшедших,
блюз городских...
Полноте, батюшка, полноте...
Мой корабль отплывает в полдень
высокого слога,
а рождаюсь я в полночь
иного
в провинциальном роддоме,
удаленном от моря и Бога,
в несгораемом томе
"мертвых душ" поколения "икс".
Это можно исполнить еще раз
и еще раз на "бис"!
Потому что это не регги,
потому что это не джаз,
потому что это давно уже не про нас.
Если трезво смотреть на вещи,
это больше, чем "мы" и хлеще -
блюз городских сумасшедших,
блюз городских сумасшедших!



* * *

Милей носить за пазухой ежа,
Чем это сердце, полное смятенья.
О, сколько раз хотелось мне бежать
От собственного голоса и тени.

Бежать от эха ночью по росе,
Избыть во тьме косноязычья голод.
Бежать! Бежать! - Поскольку знают все -
У беглого раба язык проколот.

И этот клекот в горле, свист и плач,
Исполненные тайного значенья -
Их смысл, быть может, знает лишь палач,
Что эту казнь свершает в наущенье.



* * *

Что за дурная привычка уходящего времени -
записывать мысли
буквами кровососущих насекомых.
Если захлопнуть книгу с досадой и резко -
на страницах останутся пятна крови.
Вот вам и наследие старого века
и знамение нового...



* * *

А еще
из окна Вашего дома
видна пыльная дорога.
Однажды утром
по этой дороге
прибежит к Вам маленькая девочка.
На одной ноге у нее будет башмачок,
а на другой - ничего не будет...
В одной руке у нее будет цветок,
а в другой - ничего не будет...
А рот ее будет измазан
лесной ягодой.
Но Вы не бойтесь -
Вы сразу поймете,
что это только лесная ягода.
А где ступит девочка босой ногой -
там ничего, только пыль.
А где притопнет она башмачком -
там тоже ничего, только пыль.
Но Вы не бойтесь -
Вы все поймете сразу.



* * *

Притчи птицы Феникс тем и хороши,
что лишь ей понятны.
Всякий пепел мира для ее души -
родимые пятна.
Чем пониже пепел тот к земле приник -
тем и животворней.
Вот стоит, шатается пьяненький старик,
курит на платформе.
Ждет он электричку.
Едет до Тайнинской.
Поджигает спичку,
Говорит таинственно
с маленькой старушкой,
прикурившей рядом:
"Хоть чучелом, хоть тушкой -
А лететь-то надо".
Стряхивают пепел,
шепчут: свят-свят-свят...
И во чистом небе
в Индию летят.



* * *

И не то чтобы тишина,
И не то чтобы имена,
Просто мечет икру на снег
Кверху брюхом плывущий век.
Просто кто-то горит в скиту,
Брюхо вспарывая киту.
И выходит из смрада прочь,
О, в такую глухую ночь -
Ни прохожего, ни звезды...
"Только ты, моя радость, ты..." -
Где-то слышится вдалеке
На родном еще языке.



ПЛАЦКАРТ 6

Как в плацкарте по лицам, по векам -
Светы мимо летящих огней...
"А когда-то я был человеком!" -
Голосит из коляски калека.
И войною сквозит от дверей.

"Как поехали, батюшки-светы,
Мы по этому самому свету
И к молитве успели едва
От свечи прикурить сигарету
И пустые воздеть рукава!
Что за светы, о Господи, светы?!
Просто кругом идет голова!"

Со свечой по вагону он едет,
То ли плачет навзрыд, то ли бредит,
То ли чад от свечи, то ли яд...
"Электричество кончилось, дети!
Ходят волки во тьме и медведи
Золотыми зубами стучат.
Где ж тут колокол сельский, к обедне
Созывающий всех нас подряд?!"

А в плацкарте ни вздоха, ни крика,
Никакого звериного рыка.
Только светы и светы одни.
"Посмотри, - говорит, - посмотри-ка!
Посмотри же, какие они!
Как ножи по дремучим загривкам,
По святым и разбойничьим ликам
Ходят светы - спаси-сохрани!"

Мимо станции поезд проехал...
Крепко спали под сваленным мехом
И плечом прижимались к плечу,
И окурком гасил калека
О соседский сапог свечу.
"Не был, не был я человеком...
И уже не хочу... -
- Чу, - сказал, - потянуло снегом..."
И ребенок заплакал... Чу!



* * *

Что же делать? Ничего не делать.
Быть живым, как голуби и овцы.
И любить смуглеющее тело
Все равно под чьим горячим солнцем.

И бродить по гулким дебрям сада,
Не вступая ни в какие торги
Со страною, выпавшей в осадок,
Словно в алхимической реторте.



АЛХИМИК

Но из слюны дракона
и пепла птицы Феникс
чернила, что развел он,
вдруг забурлили, вспенясь
строкою-саламандрой,
сбежавшей со страницы.
Молитвою и мантрой
он думал откреститься
от этой твари. Где там!
Сожгла! Пустила прахом!
"Подайте же поэтам!" -
Голосит в поездах он
Фальцетом монотонным,
Порой ругнется матом.
В вагон да из вагона
Судьбою-саламандрой.



СТЕКОЛЬЩИК

Однажды мне вырвут язык
За то, что молчание - золото,
Которое после грозы
Озоном запахнет и голодом.

И хлеб на газетном листе
Крошиться начнет безъязыко.
Вода прокричит в темноте,
Струясь вдоль затылка.

Не будет мне муки в словах.
И счастлива буду я этим,
Как белый буддийский монах,
Как черный монах на рассвете.

И кто-то мне стекла побьет
В окне на восточную сторону.
И Йорика череп споет
Веселую песенку ворону,

Мол, что ж ты кружишь, дуралей,
Как будто бы пьяный извозчик.
Летел бы отсюда скорей,
Пока не явился стекольщик.

Уж он застеклит мне глаза,
Уж он застеклит мое горло,
Чтоб билась и билась оса
В стеклянную розу покорно.

Он всех нас дурачить привык.
Он Бога и черта правее!
Он вырвет лукавый язык,
А после тюрьму застеклит
Прозрачною тенью Орфея,
Мол, вот тебе рай и аид,
И пусть твое слово кричит,
Молчаньем своим багровея.



* * *

Весь этот цирк, весь этот джаз,
Вся суета слепого сердца,
И ослепительный отказ,
И эти слезы наконец-то...

Не раскрывай, дитя, букварь,
Где, обнажаясь на страницах
И кувыркаясь, всяка тварь
Зовет собою насладиться.

Где по макушку мир проволг
И забродил в дурманном соке,
И в синих сумерках праволк
Горит очами на востоке.

И опьяняясь, и кружась,
И упадая, словно коршун,
Весь этот цирк, весь этот джаз
С тебя живьем сдирает кожу.

И рая нет, и ада нет,
И все на рай и ад похоже,
Где Марсий мой под звуки флейт
Твердит себе одно и то же:

Пляши, душа моя, пляши,
Листай затертые страницы.
Спеши, душа моя, спеши
Во всем собою насладиться.



* * *

Кончен бал! И в козла превращается принц!
Сумасшедшая фея обеих столиц
На дворцовую площадь выходит - адью!
Где-то между двенадцатью и девятью
Минуэтами первых полночных минут
Замыкает свой круг - то ли век, то ли кнут
Перехватом на горле, как будто лассо,
И дома оплетает безумной лозой.
Выхожу я на Невский и полночь давлю
Виноградными гроздьями и на твою
Наступаю тяжелую сочную тень,
Что вином забродила... И вот набекрень
Хромоногий прохожий сбивает колпак
И свирель достает из кармана... Итак
Начинается бал на полночной реке,
Где любовь в сумасшедшем кружась колпаке,
Топчет, топчет судьбы моей яростный плод
На одном чердаке, где никто не живет,
Где играет мой Пан на свирели для крыс.
И безумье всю ночь оплетает карниз
Этой буйной лозой, замыкающей круг
Пуповиной, обвившею весь Петербург,
Что висит над Элладою вниз головой
И стекает в кувшин виноградной Невой.
И смеется, смеется полуночный Пан -
Зреет в козьей башке его сладостный план,
Как проснемся с тобою мы между колонн
В славном портике крохотном, где испокон
Пели, пили вино и Платон, и Сократ,
И давили ступнями хмельной виноград
Наших сочных теней, что свисали на них
С парапетов Невы и ночных мостовых.
Выливая вино на пурпурный хитон,
Ставит Пан наши судьбы с тобою на кон.
И бросает он кости - иль пан, иль пропал! -
На дворцовую площадь и там у столпа
Отражает пузенью огромной своей
Голубые зрачки петербургских огней.
Все свершилось отныне и все решено -
Становлюсь я хромому Сократу женой.
И сварливой Ксантипе теперь меж колонн
Снится каждую ночь недоступный Платон.
Кончен бал! Кончен праздник взбесившихся лоз!
Хромоногий прохожий хохочет до слез,
Загоняя в загоны баранов и коз,
Выпуская из клеток общипанных птиц...
И крадется в козла превратившийся принц
За безумною феею Питерских крыс.