Владимир К А Р П Е Ц    
     
 

ГОЛОВАНОВ И ДРУГИЕ

 

   
 

* * *
Дабы сому тли не сцали птицы,
Дабы выспрь не лез из лона мех,
Червь неусыпающий столицу
Источил ходами во холмех.

Ой ли, жги, дрочи на жида лясы,
У тебя ль, Московия-кума,
Пальцы жирны, лядвия стомясы,
С Волока-на-Ламе терема,

В коих коли клеть - все красна дыба,
Коли кат - все котофей да мних
Мняй волокоогненныя рыбы
Удит он во удесех моих,

Часа ждет, чуме грозит прелюто,
Червь крылатый, чрево чур-паши,
Череп черни черменой - Малюта,
Ангел града, страж моей души.



SUMMA MONUMENTORUM

Столбом бы стать, как медь, и никуда не деться.
Пусть воет надо мной зубатый волк Могут -
На волчью сыть ему, как зрю, не наглядеться,
Хоть волкодлаки днесь вселенну стерегут.

Нет, весь я не помру, в каком бы граде-веси
Меня б не вешали вниз головой -
Чтоб не навесили, пускай их куролесят
Над неисследною изнанкой мировой.

Я долго буду тем, кто не изгладил тему,
Шумит-гудит волну народная толпа,
В ней Метатрону - мент, княгине тьмы - система,
Всем вместе - армия, котора chant trop pas.

Я сам на Пинде псарь. О, где же вы, собаки?
- Да на бегах летим превыше пирамид.
И друг степей бишкек нам заливает баки,
И срочно шлет послов потусторонний МИД.

Но буду ль в те года любезен я кому-то,
С итифаллической клюкою старикан,
С повествованьем, как в какой-то там из тьмута-
Раканей бытия завелся таракан?

Лишь он есть существо лишенное от детства,
В опорожненный мной попавшее стопарь.
Так стой же, столб, сколь ни гудит вселенско бедство,
Хоть цорер - царь его, а кесарь - колесарь.



* * *
Не от бритвы в захлопнутой ванной,
Не под поездом, не на мосту...
Я срубил себе гроб деревянный
При царе Алексие в скиту.

Не буди меня, мати, во гробе,
Не маячь в изголовье, жена, -
Я не слышу, как плачете обе,
Мне иная цевница слышна.

Надо мною сестра-голубица,
Подо мною козюля-змея.
Не будите сыночка, вдовицы,
От златого от небытия.

Где меж Сенькой и Лениным звенья,
И под Жуковым топот коня -
Все пронзит во едино мгновенье
Электрическим током меня,

Где в плывущей по смерти фелуке
Я затихну, червем изведен,
Пока трубные, судные звуки
Не подымут на Армагеддон.



ГОЛОВАНОВ

Вечерняя звезда тряслась вдали
Над полустанком, ветром, облаками.
Внезапно померещилось - в пыли
Как будто кони порскнули ноздрями.
Вагон, плывя, качнулся невзначай.
На столике качался жидкий чай,
"Дымок", да спички, да журнал "Корея"...
Столбы назад бежали все быстрее.
Под перестук колес, и рельс, и шпал
Владимир Голованов задремал.

Ему не надо было в Ленинград
Ни по делам работы, ни по дому.
Минут через пятнадцать сыпал град,
Дробя за день набрякшую истому.
Потом шёл дождь. Кругом заволокло.
Толпой стекали капли, а стекло,
Если смотреть снаружи, то сияло,
Как полная луна на дне канала.

На станции Подсолнечная вдруг
Сквозь дверь вошел не человек, а звук
И сел напротив, шаря папиросы.
А Голованову приснились росы,
Когда он бегал утром по цветам,
Точь-в-точь как сын его, сегодня, там...

- Позвольте познакомиться, - сказал
Вошедший звук, не спрашивая, впрочем,
Желает ли сосед болтать о прочем,
И вообще, зачем ему вокзал,
Дорога от Москвы до Ленинграда,
Поселки, лес, платформы и ограды,
А дальше скаты, насыпи, поля,
Где гулко спит огромная земля.

- Позвольте познакомиться, - опять
Сказал ему вошедший звук угрюмо, -
Пора приходит, нам не время спать!
Оставьте хоть сегодня вашу думу...
Из Костромы я, Домнин Михаил.
Где был, там нет, но буду, где и был.

- А я Владимир Саввич Голованов.
Я просто в отпуску. Мой путь туда,
Где из-под валунов бежит вода,
Где мох седой и серый ход туманов,
Подальше от метро, бетона, кранов...
И все же кто вы и куда ваш путь?

- Из Костромы я, Домнин. В этом суть. -
И усмехнулся звук. Его знобило.
- Скажите, Голованов, что вам мило?
Вы любите ночные поезда?

- Почти. Но вместо чая здесь бурда.
Я всё-таки люблю очнуться дома.
А вы? Вам здесь, я вижу, всё знакомо?
- Особенно ночные поезда.
Путями их взойдет моя звезда.

- Не та, что озаряла города,
Когда мы выезжали?
- Да, вот эта.
Простите, я забыл - Владимир, да?
В вас, Вольдемар, есть что-то от поэта.

- Я сочинял когда-то, вот беда, -
И прозу, и стихи, и все на свете.
Но бросил. Знаете, семья и дети...
Оно как водка или никотин.
Спокойней завязать совсем.

- Я знаю.
Не надо объяснять. Припоминаю...
У нас такой на зоне был один.
Наимерзейший, право, господин.
Был книголюбом, презирал погоны,
Всех заложил - и вышел из вагона.
Но вот теперь-то нам в одни края...
Вам, верно, к Волхову? Мне в Бологое.

- Мне дальше, к северу. Там пересяду я.
Мой путь лежит туда, где бытия
Края в дугу сгибаются дугою,
Где дождь, озера, ветер-чародей...

- Не вышли в люди - выйдем из людей.
Теперь я вам скажу, - ведь вы решили,
Что, верно, волк тамбовский буду я?..
Вот так же вот такие потрошили
Три века быт родного бытия
И рушили твердыни русской славы.

- Позвольте, вы о чем?
- Я сын державы,
Наследник рода. Все же живы мы.
Я повторяю - я из Костромы.

"Какой-то бред, - подумал Голованов. -
Он, верно, не совсем в своем уме,
Как тот, что после рыцарских романов
За Дульцинею ратовал в корчме.
Какая нас свела такая сводня?
Похоже, сам я не в себе сегодня".
Но, мыслей угадав подобный ход,
Его опять взял Домнин в оборот.

- Не думайте - я с Кошкой и Кобылой
Уже имею дальнее родство.
Но, знаете, все это вправду было...
Вот знаки на руках. Уже пробило...
Хоть я из мужиков. А кумовство
Мое везде - с Карпат до океана.

- Я понял. От Кореи до Гаваны.
- Вам не понять. В вас слишком много тьмы.
Вы, вижу, русский. Только от сумы
Из тех, что зареклись, и от тюрьмы.
А все стране морочите умы.
Но все ж...
Я покажу вам день весенний,
День красный, день победный, день огня.
Когда-нибудь, в одно из воскресений,
Уверен, вы узнаете меня.
Уже пора приходит жечь солому.
Мы все летим в грядущее, к былому...
Вы слышите - там, за окном, гроза...
Смотрите на меня, в себя, в глаза.

...И солнце встало посреди вагона,
И в золотистых заревах лучах
Все семь холмов всходили ввысь от звона,
Как после сна расходятся в плечах.
Гудели сорок сороков. Кричали
Повсюду прилетевшие грачи,
По Боровицкому холму, в начале
Огонь всходил к свече и от свечи...

- Вы верите, что все, что будет, было?
- Я слышу в славе имя Михаила.

- Вы поняли, кто я?
- Да.

В этот миг
Исчезло все, и звон исчез, и снова -
Плацкартные места, лязг областного
Ночного перегона. Домнин сник.

- Все, право, померещилось.
- Мне тоже.
Но до сих пор озноб бежит по коже.
На что-то там, в грядущем, так похоже...

- Да просто спать улёгся проводник.
Давайте выпьем. Я уже все это
Теперь пропил. Совсем как вы, поэты.

И он достал. Одну, потом вторую,
Потом и третью. Голованов пил.
А Домнин кашлял. Словно на ветру и
На холоде среди стальных стропил
Они летели вдаль. Но не на звоны,
А в мозглый космос облачных путей,
В мигающие маревом разгоны
Пронзивших мир строительных страстей... -
"Да будет рай! Да станет раем тундра!
Через четыре года - город-сад!"
И град восстал и стал - агломерат,
И засвистала пьяная полундра.

Они прощались где-то в Бологом,
На середине Питерской дороги.
Их поезд уходил. Он был их дом,
Он был их сад. И оба - на пороге.
Они, обнявшись, трезвые, как день,
Стояли летней ночью и молчали,
И только совы, там, за тенью тень,
Как скрип колес, торжественно кричали.

Их поезд был страна. Он уходил.
И с лязгом за собою уносил
Их имена -
Владимир, Михаил...
Он шел как прежде - мимо них и дале...
Но все слова восставших из могил
В его гудке по-прежнему звучали.
Он шёл на Петербург, на Петроград,
На Ленинград, гони железной волей,
И шпалы, шпалы, выстрившись в ряд,
Под ним, дрожа, не ощущали боли.

Они стояли к насыпи спиной,
На полпути сойдя с локомотива.
И, совершая путь колозмной,
Над поездом, дорогой, над страной
Всходило вправду золотое диво.
Не эти двое там, в конце витка,
Не званые, кому судьба легка,
Но имя каждого сияло в славе.
Две тени вдаль бежали, а пока
Уже писала правая рука
Два имени во книге вечной яви.

Я слышу - славе быть. За ней - беде.
За ней придти огню. Потом - воде.
Подсолнечная. Далее - везде.



* * *
...А когда я очнулся от боли,
Брел навстречу железный старик.
Брел по изволоку да по полю
И колосья, что головы, стриг.

- Ты откудова, дедушко, взялся,
Из какой быстрины-глубины?
Ты примстился ли мне, показался?
Нет ответа и корни темны.

И пролязгал старик заповедный:
- Мы - деды-вековая нога -
Золотой был, серебряный, медный,
А теперь вот моя недолга.

Мой-то век-то кончается, ибо
Оборот совершился земной.
Вот тебя повстречал и спасибо -
Я по полю исчезну волной.

И пропал. И железные сети
Опоясали стрелки часов.
С Гималаев шерстнатые дети
Шли тропами сибирских лесов.

И дождями в грядущее смыло
Этот сон о стальном старике.
Это было... Не помню, как было.
Только помню - на Калке-реке.



* * *
Он встает и ходит кругом Кремля
Мимо строя сомкнутых часовых.
Не найдут его среди нас, живых,
Даже лазерные поля.
Это полночь бывает, когда часы,
Что при нем играли "Интернационал",
Приближают любому удар косы,
Не щадя даже стражников и менял.
Он встает и ходит, как в том году,
Когда въехал в разбомбленный этот дом.
Только круг очерчен огню и льду,
И от трех соборов он прочь ведом.
Он кругами ходит за кругом круг
Мимо праха соратников аккурат,
А когда в Филях пропоет петух,
Возвращается в щусевский зиккурат.
И пока он ходит ночной Москвой,
Месту лобному шлет свой косой прищур,
Все сильней гремит доской гробовой
Толь чурбан, толь чурка, толь пращур-чур.
Все слышнее ворочает недра навь.
Будет некому этот пожар тушить.
Кому есть, где жить, - те спасутся вплавь,
Здесь полягут те, кому вечно жить.
Как Егорьев конь приподыме круп,
Как проснется рать по Руси Святой,
И в ходы подземные канет труп
Вместе с каменной этою пустотой.
А что дальше будет - не иму вед.
У Царицы-Владычицы Русь в горсти.
Слышал, есть один под Тюменью дед,
Да ему не велено толк вести.



* * *
А мы видели
Диву дивную,
Диву дивную -
Телу мертвую*.
Как лежит она
Посреди земли,
Посреди земли,
Земли русския.
Говорит мертвец -
Мне невмочь лежать,
Триста лет лежать
Посреди земли.
Прилетит коршун,
Прилетит коршун
Птица-мать - жена
С поля дикого.
Как вспорхнет она,
Как вспорхнет она,
Как вспорхнет она
Да на мертвый сук.
Да зачнет мертвец,
Да зачнет-родит
Дитя мертвое,
Дитя русское.
Прилетят к дитю,
Дитю мертвому
Белы ангелы
Со архангелы.
С ними Белый царь,
С ними Белый царь,
Царь-Мелхиседек,
Князь-Михайлушка.
Созовет он рать,
Созовет он рать,
Созовет он рать,
Рать несметную.
Все-то нищие,
Все убогие,
Все слепцы-хромцы,
Божьи юроды.

 

* Первые четыре строки - народные.

 




* * *
Белый-белый в тамбуре старик
(Это наяву иль снова снится?)
Пел, пока мелькал за бликом блик,
Как ходила по земле Царица.

Говорила - время настает,
Утешала-сказывала-пела,
Как одежды белые сошьет
Сельницам четвертого удела.

Говорила на кончину дня
Сиротам-вдовицам да девицам:
- Бегайте гееннского огня,
Суженых не ждите по столицам.

Будет утро - Я Сама приду,
С вами буду царствовать вовеки.
В тундре, на якутском холоду
Потекут серебряные реки.

Будет вам и Киев и Царьград -
По тайге, пылающей со стоном,
Поезда на север полетят,
Голуби над каждым над вагоном.

Но населят завилюйский ским
Только укрепившиеся в вере, -
Так Царица девам говорит.
Так старик пел в тамбуре у двери.